Наше интервью посвящено косторезному искусству. В чем его уникальность и какой у него язык? Как сохраняются и передаются традиции? Какое место занимает Магаданская область в мире этого искусства? Об этом нам рассказал художник-косторез Виктор Вихлянцев.
Вопрос-ответ
– Виктор Максимович, какой у Вас был самый первый контакт с костью как с материалом? Когда Вы впервые взяли в руки кость?
– Это очень давняя история. Вообще-то я всю жизнь, с самого детства, рисовал. И все предыдущие годы, пока работал в оленеводстве, по возможности занимался рисованием, ведь блокнот и карандаш всегда были со мной. Занимался графикой и живописью. Это было своего рода хобби. Хотя и работы было очень много, но рисование никогда не бросал. Еще когда учился в школе и институте, заинтересовался искусством: бывал в музеях, рассматривал альбомы. В центральных районах кость можно увидеть только, пожалуй, в музее Санкт-Петербурга. Но я знал, что существуют косторезные школы: холмогорская, тобольская, уэленская.
В Магадан я приехал в 1969-м году. Первое, что я увидел в Магадане в это время, – это работы из кости. Но сам я тогда еще не пробовал вырезать.
А более серьезное знакомство с косторезным делом произошло, когда я работал в Анадыре. Там был старый музей. Тогда он располагался в небольшом двухэтажном здании. Из-за того, что помещение было очень маленьким, экспозиция кости была довольно небольшая. Я попросил, чтобы показали, что есть в запасниках. И запасник меня, конечно, удивил. Тогда я впервые увидел эти удивительные работы из кости, и мне захотелось самому попробовать. А когда меня перевели в Магадан – это был 1985 год – я познакомился с одним прекрасным мастером Николаем Ивановичем Юдиным, который работал на фабрике сувениров (сувенирная фабрика была довольно большая, много мастеров работало). У него был двухквартирный дом с пристройкой. В этой пристройке у него была оборудована мастерская, где можно было заниматься. И я начал ходить к нему вечерами и пробовать – получится или не получится. Вроде бы начало получаться. Это где-то 89-90-е годы. Затем грянул 91-й год. Тогда я уже начинал работать от Министерства сельского хозяйства ведущим специалистом по оленеводству по регионам Магадана, Якутии, Камчатки, Чукотки. Но уже с 1991-го года вплотную начал заниматься этим ремеслом. Дело в том, что в новых экономических условиях наша сувенирная фабрика просто прекратила работать. И очень много мастеров, которые работали на фабрике, начали работать индивидуально или в каких-то организациях. Вот и я начал работать в только что созданном предприятии на 8-11 человек. Меня попросили в то же время и возглавить его.
– Вы начали в непростую для нашего государства эпоху, и кость при этом – достаточно дорогой материал. Как в 90-х было с этим материалом? Где его доставали?
– Покупали. Клыки моржа покупали на Чукотке. Были квоты на добычу морзверя в хозяйствах, мы покупали там. Покупали также бивень мамонта у старателей. Основные материалы – это клык моржа, бивень мамонта, рог лося, рог снежного барана. На него тоже существует квота. Тем не менее, это материал, не запрещенный для применения в косторезном деле. Мы никогда не покупали материал у браконьеров.
– Как менялись цены на материалы? Ведь, насколько я помню, был достаточно серьезный дефолт.
–Да, экономическая ситуация тогда была очень сложной: денежные реформы, дефолт… До начала 2000-х годов материал был дорогой. Позже, когда китайцы начали в больших объемах покупать бивень мамонта в Якутии и у нас, цены на него выросли на порядок. Тогда у многих косторезов появилась проблема с бивнем мамонта. Естественно, росли цены и на клык моржа. Но тем не менее, если материал есть – дело за деньгами. Есть цена, есть материал. Есть деньги – купишь.
– Да, мне это и интересно. Как художники находили деньги? Насколько я помню, была голодуха, полки были пустые в магазине.
– Были заказы. У нас очень много работ закупали за границу, например, в Японию. Работаешь по заказам, ну и для души делаешь. Заказы выполнять – дело такое, очень творческое. Когда выполняешь единичную работу, то ты работаешь с заказчиком: обговариваешь тему, сюжет. Тогда и получаются вещи эксклюзивные, подарочные. Но были и партии, над которыми мы работали коллективно. Отсюда и деньги появлялись.
– У вас были заказы, которые ставили вас в ступор?
– Да нет, я что-то не помню такого.
– То есть, ничего сумасшедшего не заказывали? Все по классике?
– Обычно по классике. Но я люблю работать с интересными заказчиками. Допустим, это какой-то подарочный вариант. В этом случае интересуешься человеком, для кого делается. Какие у него хобби: рыбак, охотник или еще что-то. И, естественно, подбираешь подходящий сюжет. Это интересная работа, творческая. Ты уже делаешь не какой-то поток, а индивидуальную работу для определенного человека.
– Давайте попробуем на каком-то примере конкретном? Можете рассказать историю одного заказа?
– Был интересный заказ. Путину было 50 лет. Это 20 лет назад было. Ко мне в мастерскую пришел человек, который сказал, что ему порекомендовали ко мне обратиться, сделать индивидуальный заказ. Спрашиваю: «Какой заказ?» А он отвечает: «Мне надо двух борцов сделать, выполняющих прием бросок через плечо». (Путин тогда был в Японии, и я видел по телевизору, что он в интервью сказал, что его любимый прием – это бросок через плечо.) Но он не говорил, что это для Путина. Сделал этот бросок. Хорошо получилось.
– Как-то изменилось Ваше отношение к работе, когда Вы узнали, что она для такого высокопоставленного человека?
– Знаете, у меня всегда отношение к работе ровное. Я стараюсь каждому заказу придавать индивидуальность. Даже животных я стараюсь делать так, чтобы они не как с потока были. А анималистики приходится делать много. Но тут мне помогает мое образование. Я по образованию зоотехник, поэтому анатомию животных я хорошо знаю. Это мне и облегчало с самого начала работу. Я стремлюсь делать животных в движении, чтобы жизнь в работе чувствовалась.
– Хорошо. А насчет бивня мамонта, если к нему вернуться? Насколько я понимаю, это конечный ресурс, правильно?
– Да, это невозобновляемый ресурс.
– Его осталось много или уже последние бивни выкапывают?
– Да нет, судя по тому, что есть на рынке, его добывают много, особенно в Якутии. И предложения есть. Я думаю, что этот ресурс еще не полностью исчерпан. Потому что каждую весну и в начале лета бывают паводки, и старатели в размытом грунте находят бивни мамонта. Особенно в северной части Якутии, на берегу Ледовитого океана и у острова Врангеля. Конечно, это материал древний и с каждым годом его все труднее будет добывать, поэтому с каждым годом он будет дороже. Вот и работы стараешься делать, зная, что больше такого материала в природе уже не будет.
– То есть, уважение присутствует?
– Конечно. Уважение к материалу должно быть.
– Но вы, когда работаете, чувствуете, что материал с вами борется или вам помогает?
– Да нет, я не чувствую борьбы материала со мной. Понимаете, все это приходит с опытом, с работой. Ведь бивень мамонта, клык моржа, рога лося, рога снежного барана – это совершенно разные материалы по текстуре, по обработке. И поэтому, зная все это, уже стараешься… У нас ведь работа такая: чем больше работаешь, тем больше познаешь материал. Ремесло – на первом месте. Если знаешь хорошо ремесло, тогда можешь работать творчески. Потому что если ты хочешь что-то сделать, а не знаешь как, то появляются ошибки. И потом, кость не прощает ошибок. Если я делаю скульптуру из бронзы или гипса, и если что-то не понравилось, то прибавил, отнял и вылепил. А здесь, если лишнее снял, ты уже не восстановишь кость. Поэтому надо очень четко и ясно понимать, что ты хочешь сделать.
– Понятно, что во время Советского Союза были профсоюзы и просто союзы, такие как союз художников или союз писателей. А союз косторезов был?
– Союз художников и сейчас есть. А в 90-е годы мы решили создать общественную организацию мастеров художественной резьбы по кости. Я был инициатором. Мы решили объединиться, чтобы участвовать в выставках. Ну и сидеть каждому в своей мастерской – это довольно скучное занятие. Вот мы и создали общественную организацию. Я был председателем этой общественной организации мастеров. Нас в конечном итоге набралось 17 человек. И мы как общественная организация уже могли обращаться в администрацию, получать гранты на участие в выставках в Москве. Эта группа довольно хорошо работала. Начали участвовать в выставках союза художников. И особенно, когда был избран председателем магаданского отделения союза художников Кузьминых Константин Борисович. Союз художников Магаданской области насчитывал всего 14 человек. Из них косторезов было всего 2 человека. Но когда избрали Константина Борисовича, он очень активно повел работу по косторезному искусству. Знаете, как он это обосновывал? Очень просто и ясно: Союзов художников по всей России много, а косторезное искусство существует всего в нескольких регионах нашей страны, и это в основном север: Камчатка, Магадан, Якутия, Красноярск, север Архангельска. Это искусство уникально, и его надо поднимать и работать с косторезами. И поэтому он с большим энтузиазмом за это взялся, начал приглашать членов нашей организации на все выставки. Мы участвовали в зональных и всероссийских выставках союза художников, которые проводят раз в пять лет. И таким образом накопился такой материал у многих косторезов, что они были приняты в союз художников. И за эти 20 с лишним лет наша организация уже стала насчитывать 45 членов союза художников в Магадане. Из них большая половина – это косторезы. Наша область занимает – никто не делает из этого секрета – ведущее место в этом направлении. Мы провели уже три международных фестиваля косторезного искусства под руководством Константина Борисовича. Перед этим мы проводили всероссийский фестиваль у себя. На последнем международном фестивале у нас участвовало более 120 мастеров из всех регионов, где занимаются косторезным делом, и из 12 стран. Такой фестиваль проводится один раз в два года. В этом году мы должны провести его опять в конце октября, уже четвертый. И уже сейчас у нас поступило около 200 заявок. Появились новые регионы-участники в нашей стране. Очень приятно, что косторезное искусство набирает такие обороты. Естественно, у нас участвовали те страны, которые сейчас не могут приехать: Америка, Швеция, Норвегия… Но тем не менее, у нас уже собирается Казахстан, Киргизия, Белоруссия, Монголия, Китай. Они с удовольствием всегда приезжают участвовать. Мы готовим каталог работ фестиваля. Каталоги у нас издаются на очень высоком уровне. В его создании участвуют искусствоведы. Для искусствоведов, которые работают в области прикладного искусства, это большое подспорье. Еще эти каталоги мы высылаем в те учебные учреждения, где занимаются костью. Мы создали в Магадане при колледже искусств отделение косторезов. Это произошло при нашем непосредственном участии. Подобрали преподавателя. Мы работаем с ними. Они проходят у меня в мастерской преддипломную практику. Естественно, это небольшие наборы, но косторезы – это штучный товар, как говорится. По всей стране их мало. Но это не важно, главное, что уже есть первые выпускники. В этом году у нас состоялся фестиваль «Сокровища севера» (18+) в Москве. Я вернулся оттуда 5-го мая. Это фестиваль коренных народов Сибири, Дальнего Востока. Мы уже брали на выставку девочку-выпускницу и ее работу для участия в этом фестивале. И вот в этом году у нас будет зональная выставка в Улан-Удэ. Зональные выставки союза художников России проводят один раз в пять лет. Эти выставки привязаны к территории, проходят по округам. Мы готовим каталог и для участия отбираем работы выпускников колледжа искусств. Получается, что не пропало наше косторезное искусство. Мы выжили и работаем.
– Несколько уточняющих вопросов. Первый: фестиваль, о котором вы говорили, проходит в Магадане, правильно?
– Да.
– Но это, получается, закрытый фестиваль, для самих художников, да?
– Почему? Нет.
– Я просто ни разу о нем не слышал, сколько здесь живу.
–Три фестиваля. Он проводится в «Астре». На выставку приезжают магаданцы и гости города. Глядя на нас, и другие регионы начинают проводить такие фестивали. В этом году меня пригласили в Тобольск. Это одна из старых косторезных школ. Они тоже провели всероссийский фестиваль в Тобольске – это самая первая столица Сибири. Прекрасный древний город. И на наши фестивали равняются многие регионы. Они консультируются с нами. Потому что больше всего косторезов. Многие, чтобы пригласить кого-то, обращаются к нам. Мы рекомендуем. Поэтому такое совместное содействие от Чукотки до Архангельска, до Мурманска. Мы вместе всегда работаем и помогаем друг-другу во многих вопросах.
–Получается, есть этот фестиваль – это замечательно. Косторезы – это не закрытый клуб, можно прийти и научиться. И третье – преемственность сохранена, молодая кровь есть.
– Молодая кровь есть. Единственная трудность, которая возникает у нас – финансирование международного фестиваля. Нам оказывает помощь администрация области. Но в этом году возникли некоторые трудности. Но мы думаем, все решится. Потому что заявки уже идут, формирование каталога идет. Люди, которые уже в трех предыдущих фестивалях участвовали, знают порядок участия. Новых подбираем. То есть, союз художников готов проводить это дело, единственный вопрос – финансирование. Но я думаю, что мы должны справиться.
– Я прочитал несколько интервью с вами, и в них часто говорится о том, что вы продолжаете косторезные традиции. Как кровные преемники этих традиций, то есть, представители народов севера, встречают вас как не связанного с ними по крови защитника их традиций? Как происходит этот культурный обмен?
– Вы знаете, я впервые встретился с таким прямым интересом. Я 11 лет ездил преподавать на Аляску. Это национальный поселок, самая северная точка Северной Америки, Барроу, и ряд других населенных пунктов. Когда меня первый раз пригласили в Барроу, я узнал, что у них существует попечительский совет из старейшин поселка, который занимался не только косторезным искусством, но и вопросами охоты на кита, работой с молодежью. До этого у меня хороший опыт был именно эскимосского косторезного искусства, которое я видел в Анадыре. Анадырская косторезная школа – это уникальная школа в мировом косторезном искусстве. Казалось бы, нет точных прорезок, но сама пластика уникальна. А в Барроу есть хороший музей. Там и народно-художественные промыслы, и охотничьи промыслы, и все прочее. Так как я работал с разными возрастами, то сначала вел их в музей и предлагал: «Давайте просто слепим из пластилина. А потом будем из кости делать.» Первое, самое простое в техническом плане изделие – это, конечно, нерпа, чтобы руку поставить. Через некоторое время пришли старики, ходят по мастерской, смотрят. Директор мне объяснил: «Они приходили, потому что опасаются: русский приедет и научит молодежь делать так, как русские делают». Старики опасались, что исчезнут традиции. Надо эту грань понять: дать детям азы искусства, откуда они сами пойдут. И тогда у них все это получаться будет. Я давал основы техники: вопросы пластики, как где-то что-то сделать. Тогда уже начиналась самостоятельная работа. Поэтому приходили ко мне по вечерам не только молодежь, но и взрослые люди уроки брали. А какие традиции? У нас самая традиционная косторезная школа – это, конечно,
уэленская. Но чисто эвенской косторезной школы не было, не существовало никогда. Просто эвены – ребята, которые начинали работать, например, мастер Станислав Манига, косторез. Какая у меня была цель? Сделать так, чтобы каждый начинающий мастер пошел по этому пути. Это и есть передача традиции. Чтобы не потерялись эти навыки, это искусство, эта культура и характерное для уэленской школы изображение. Это самое главное.
– Здорово. Такой изящный ответ на достаточно сложный вопрос. Получается, если дать этим молодым ребятам технические навыки, то они будут делать то, что уже априори делают коренные. И таким образом сохраняется традиционное искусство. Это очень интересно. Хорошо. Если вернуться к исторической хронике – вот 90-е закончились. Вы из 90-х вышли председателем косторезной организации, которую вы основали.
– Да. Потом начался плавный переход косторезов нашей общественной организации в союз художников. Я в союзе художников руковожу секцией декоративно-прикладного искусства.
–У вас с министерством культуры состояние паритета?
– С министерством культуры как? Казалось бы, что такая уникальная вещь, как косторезное искусство, которое существует только в единичных регионах нашей страны… Мы бы ожидали, конечно, большей поддержки. Но не секрет, что бренды Магаданской области – это золото, рыба и (никто не сомневается в этом) косторезное искусство. И оно зиждется как раз на традициях коренных народов севера. Это нас сейчас разделили: Чукотка отдельно, а Магаданская область – отдельно. А ведь раньше это была единая область. А современная косторезная фабрика создавалась на базе уэленской косторезной мастерской, которая была организована в семидесятые годы, всего несколько мастеров работали.
– На Чукотке тоже все так же хорошо, как у нас?
– На Чукотке сложнее. Там у них была уэленская косторезная мастерская. Вот наша рухнула тогда, и там тоже в этот период дело было очень плохо, потому что до прихода Абрамовича там вообще на эту кость никто не смотрел. Он тогда оказал большую помощь в ремонте и финансировании мастерской. Дело в том, что у них даже союз художников распался, потому что все разъехались. Осталось около 4 человек, которых мы взяли под свое крыло, они сейчас числятся у нас. Мы сейчас принимаем в свой союз, уже 2 человека приняли, чтобы создать чукотскую организацию. Меня приглашали на фестиваль «Пеликен», который там проводят. Я являюсь председателем жюри. Сейчас мы оказываем им техническую помощь, и финансирование идет уэленской косторезной мастерской. Но им увеличить надо количество членов в союзе художников, чтобы они могли участвовать в больших мероприятиях и национальных праздниках, таких как «Ладья», «Сокровища севера». Но надо еще с ними работать и работать.
– Понял. Если взять идеальное развитие событий, какие перспективы у косторезного искусства Магаданской области? Что происходило бы в течении следующих пяти лет при идеальном стечении обстоятельств?
– А у нас нормальные обстоятельства.
– Допустим, через год что могло бы произойти?
– Мы свою работу планируем. Например, ежегодно проводим зональные выставки работ косторезов, фестивали. В этом году у нас юбилей области. Мы уже сейчас планируем проведение выставок союза художников по всем районам области. Министерство культуры нас информировало, что профинансирует эти передвижные выставки. У нас в союзе Алексей Вербицкий этим занимается. К 70-летию региона мы такую работу уже начинаем делать. В Оле отремонтировали музей, и нас Лилия Семеновна Щербакова попросила организовать небольшую экспозицию к открытию. Тем более, мы сейчас добавим еще живопись, картинами туда повезем. В планах по всей трассе провезти такую выставку, чтобы к декабрю мы всех жителей районов с ней ознакомили. Это текущая работа. Естественно, мы каждый год проводим выставки ко дню города. Так что работы впереди много.
– То есть, продолжать в том же темпе, правильно я вас понял?
– Конечно.
– А вы 10 лет назад ездили сами вместе с этой выставкой?
– Нет, Алексей Вербицкий ездил. У нас он отвечает за это дело.
– Понял. Я просто к тому, что у нас как раз есть вопрос, который обычно состоит из одного слова – «трасса». Что для вас трасса? Я полагаю, вы много где бывали в Магаданской области по трассе.
– Трасса – это дорога. (Смеется)
– Прямо так буквально? Или «дорога жизни», например?
– Иногда легкая, иногда трудная – всякая трасса бывает. Поэтому трасса и называется трасса. Всякое было на трассе. Я же работал не только на трассе, но и в глубинке, в бригадах. Это на оленях, на собаках, на вездеходах. Там гораздо сложнее, чем на трассе.
– Трасса в кубе, да?
– Трасса в кубе, да. Там все было. А дорога есть дорога. Что тут говорить. В старые времена она была легче, гораздо легче. В старые времена, бывало, едешь по трассе и еще выбираешь столовую: там хорошо готовят, там плохо. Сейчас этого нет.
– Сейчас одна столовая.
– А раньше еще едешь и выбираешь: «О, нет, следующую, там вкуснее».
– Где лучше всего готовили? Можете вспомнить название?
– В Сусуманском районе при въезде столовая справа была. А так… Туда далеко ехать, поэтому на Атку заезжали, там очень хороший хлеб пекли.
– Сейчас вот в Усть-Омчуге хороший хлеб пекут. Можете припомнить какую-нибудь прямо сумасшедшую историю с трассовских времен? Может быть, вы попали в какую-то передрягу? Сломались?
– Гораздо сложнее было, когда я работал в оленеводстве на Чукотке, в Северо-Эвенском районе. Там были вещи.
– Что там, копытка? Какие проблемы?
–Копытка – это как? Это летом идет некробактериоз. В народе называют просто «копытка». Это естественный процесс, надо просто вовремя лечить и все. А так всякие случаи были. Вот один вспоминается. Это я начинал еще работать – то есть, 69-70-й год. В верховьях Омолона, где я начинал председателем работать. Мы с верховьев Омолона на Гарманду вместо трех суток шли две с половиной недели. Там интересно, там водораздел. Гарманда – речка, в верховьях начинается и впадает в коридор. Километров 20 она идет просто по ущелью, хребет перелезает. И мы вчетвером на оленях выехали. Обычно это три дня. Подъезжаем мы к этому ущелью и слышим рев: вода пошла. Это была середина мая. И мы пошли вдоль этой речки. Продукты брали с собой, конечно, где-то на неделю. Олени с собой. Мы выехали в середине мая, а пришли – уже листья распустились. Кедровок стреляли, есть нечего было. Ничего, дошли. Всякое бывало.
– Страшно было или как-то хорошо воспринималось, как приключение?
– Да почему страшно, ничего страшного. Просто долго, трудно. Нас четыре человека шло: бригадир одной бригады Володя Коркопский, два специалиста еще и я. Это нормально. Просто, когда там поживешь, все это прочувствуешь, уже смотришь на жизнь по-другому.
– Как «по-другому»?
– Когда со стороны-то смотришь, думаешь: «А я речку легко перейду». Нет, в тайге, особенно если ты один, никто тебя не вытащит. Поэтому десять раз померяй, десять раз посмотри. Посмотри, как делают коренные жители. Я у них много взял, научился очень многому. Народ, который живет в этих условиях, достоен большого уважения. У них есть, чему поучиться. Очень многому. Очень. Это естественно, это образ жизни, который не свойственен, допустим, городскому жителю, но, если ты начинаешь там жить и работать, ты понимаешь, что здесь надо очень многому учиться.
– Понятно, осторожность. Чему еще вы у них научились?
– Выживание, опыт, обращение с людьми. Это масса вещей, которые, казалось бы, незаметны, но когда живешь там, думаешь… Это верность слову. Никогда не бросит, надо выручить – всегда выручит. Молча. Наука – ну что я, молодой специалист приехал из Волгограда, откуда я знал оленеводство? По книжке проходили, учили. А когда ты начинаешь погружаться в работу, оказывается, что это очень ответственное дело, и очень многому надо учиться у местных: приспособленности к жизни, к условиям, как жить в пургу, как одеваться, что делать в этот период. Оно приходит само собой, когда ты с ними живешь. А когда ты не знаешь, то можешь замерзнуть даже очень тепло одетым. Надо знать все тонкости. Особенно в тундре. У нас ведь здесь тайга, таежная зона. А вот на Чукотке – там просто тундра. Ни дров, ничего нет. И ты должен знать очень многое. Должен знать, где север, где юг. Меня и этому научили. Когда пурга и ориентиров никаких, разрывает каюр снег и смотрит, как трава лежит. Господствующие ветра на Чукотке – северные, а трава ложится на юг. Вот такая вещь интересная. Как переспать в тундре? Нарту на бок положил, снегом закидал, собаками обложился – и уже нормально. Я все это прошел.
– Здорово. Можно ли сказать, что резьба по кости – это естественное продолжение вашей работы в тундре?
– Да. Это накопленный опыт и моей предыдущей работы, и общения с природой и жителями. Это моя основная база. Ты не на пустом месте начинаешь.
– Понял, отлично. Рубрика «вопрос от предыдущего гостя». Предыдущий гость задает вопрос следующему, не зная, кто это будет. Предыдущим гостем был Павел Юрьевич Жданов. Он спросил: «Если бы вы были губернатором Магаданской области, что бы вы сделали для культуры Магаданской области?» Каким бы было первое, самое важное ваше волеизъявление?
– Больше внимания.
– Какого именно, внешнего? То есть, СМИ?
– Не СМИ. Мы вниманием СМИ не обделены. Именно административного внимания. Потому что то, что делается и строится – это прекрасно. Но культура – это одна из основополагающих, самых важных вещей, которые создают у людей отношение к месту, где ты живешь и не хочешь его бросать.
– Что, по-вашему, нужно сделать? Построить некий комплекс галерейный, где могли бы проходить более масштабные выставки, или что?
– У нас нет хорошей галереи. Но есть музей. Допустим, могли бы пригласить из Эрмитажа, из Русского музея, но нам негде разместить. Во Владивостоке сейчас, слава Богу, это делается. И у нас можно также, но у нас нет галереи хорошей, понимаете? Вот основное. Музей наш и рад бы, но у него не хватает возможностей. Проводятся там выставки небольшие, приезжают отдельные художники. Никас Сафронов приезжал, еще кто-то. Но экспозицию хорошую, конечно, не разместишь. Хорошо, что существует наша галерея небольшая в «Металлисте», и она дает нам какую-то возможность. Но это наши выставки небольшие, а ведь можно же и более масштабные. И потом, вы знаете, сколько в нашем музее в запасниках лежит?
– Да. Очень много.
– Вот. Там такое богатство! Я же бывал в запасниках раньше. Там есть прекрасные произведения и советских художников. А если бы все это разместить, то это была бы хорошая экспозиция художественной галереи. Это было бы прекрасно. Я бы первой построил галерею.
– Согласен. Я бы тоже, если честно.
– В запасниках такое богатство лежит годами, десятилетиями. И только периодически достают и на реставрации возят. Я экспертизу ежегодно делаю по кости, реставрационный центр Грабаря работы отправляет. Мастеров знаю этих, их давно уже нет. Понимаете? Прекрасные работы, а их никто не видит. Такое богатство, его должны люди смотреть и видеть. Там же целая история области лежит, культурный пласт громадный.
– Да… Может быть, однажды построят. Какой вопрос вы бы задали следующему гостю?
– Мы живем все в настоящем и думаем о будущем. Молодежь растет, подрастает. Что бы этот человек сделал, чтобы отсюда люди не уезжали?
– Хорошо, спасибо. Ваши пожелания читателям.
– Что пожелать? Я желаю мира, добра и здоровья. Всем.