Гость нашего интервью – заведующий кафедрой зарубежной филологии педагогического института Северо-Восточного государственного университета и специалист в области немецкой литературы Андрей Евгеньевич Крашенинников.
Вопрос-ответ
– Вопрос от предыдущего гостя Галины Пустовойт: какие тенденции развития у Магаданской области?
– Надеюсь, что развитие впереди еще будет, потому что если б на это не наде-
ялся, то, наверное, уже бы здесь не находился. И вы бы здесь не находились, потому что без надежды нигде нельзя находиться. Предполагать что-то уверенно сложно в нашем мире. Не могу сказать, что всему происходящему в регионе рад, но в целом какие-то тенденции положительные наблюдаешь, и хотелось бы, чтобы они сработали. Поэтому надежда пока есть.
– Расскажите про родителей. Кем они были, как приехали в Магадан?
– Встретились они в Магадане, у каждого был свой путь, оба из семей небогатых, говоря сегодняшним языком. Бабушка моя по маминой линии не особо грамотной была, она из деревни еще дореволюционной, потом уже попала в город, окончила церковно-приходскую школу, насколько помню, – писать она умела, но до конца жизни в письмах ставила «еры». И почерк у нее был такой, что по человеку видно, что он грамотный, но в самой начальной своей грамотности. У бабушки было много детей, не все выжили, кто-то умер в годы войны, мои дяди и тети, которых я не видел, но четверо прожили довольно долгую жизнь, к сожалению, все уже ушли из этого мира. Мама моя была самой младшей. Двое получили высшее образование: старшая дочь, мы ее с братом называли мама Валя, потому что в детстве много времени с ней проводили на «материке», я ее долгое время мамой-то и считал, и всегда до самой ее смерти, уже не будучи детьми, так ее называли. Всю жизнь работала в школе в Рязани. Она и моя мама получили высшее образование, причем обе – по филологической части. Мама работала в школе, потом в аспирантуре, после аспирантуры – уже здесь, в только-только созданном институте, и здесь же познакомилась с моим папой. Он детство провел среди родни по матери, в греческой семье. Моя бабушка по отцу, которую я, к сожалению, никогда не видел, гречанка. Дедушку видел один раз, он, скорее всего, русский. Отца помотала жизнь: пожил в Пятигорске, потом на Западной Украине, хотя и сюда он приехал молодым человеком, к 20 годам. Он там окончил среднюю школу, хотя в то время это было нечасто, люди после 8 класса начинали работу, а тут 10-летка все-таки.
Начинал работать в Сусумане. У него есть воспоминания в книжке «Моя Колыма» (16+), как он сюда попадает, как работает на прииске, осваивает разные специальности (См.: Евгений Крашенинников. Моя Колыма (16+). – Магадан: Охотник, 2013. – Ред.). Ему нравились жизнь, Колыма, физический труд. Но при этом он понимал, что надо как-то менять свою жизнь, но назвать его путь самоустремленным нельзя: его как-то жизнь сама подталкивала. В итоге он отучился в нашем институте, познакомился с моей мамой, и они создали семью. А когда появилась семья, он жил уже спокойной жизнью. Мы родились с братом, папа работал в школе очень долгое время: в 13-й, в 1-й преподавал историю. Мало кто тогда мог представить его кем-то кроме опытного учителя, а оказывается, он был бульдозеристом, взрывником и еще много кем.
– Слышали, что у вашего отца была особая система воспитания, будто особые книги он давал читать в определенном возрасте.
– Не сказал бы, что это была какая-то отточенная система воспитания. Кстати, мы с братом никогда не использовали форму обращения «отец», «мать» – только «папа», «мама». Он, безусловно, интересовался воспитанием, искал какие-то методики, потом их переваривал под себя и применял их. Понятно, что мы с братом где-то были подопытными кроликами, в хорошем смысле, но сказать, что он делал это один, самостоятельно, без мамы, нельзя. Конечно, это они делали вместе. Не думаю, что это было расписано, но какой-то общий план, абрис в головах у папы с мамой был. Помню, что очень большой интеллектуальный задел развития, кругозор был именно до школы; мы в детский сад почти не ходили, в моих воспоминаниях нет детского сада как значимого места, но очень много воспоминаний связано именно с домом, и этот серьезный задел потом оказал влияние на всю последующую жизнь. Этот задел, который был до школы по немецкому языку, позволил мне потом всю школу прокатить с запасом, мне не было трудно учиться. Я тогда еще не думал, что всю жизнь свяжу с иностранными языками. Географическая карта мира висела в доме с детства; есть фотография, где мы перед ней с братом стоим с указками, брату – три, мне – четыре; папа придумывал какой-то игровой экзамен: страны мира, столицы, континенты, моря, океаны – эти все знания идут от четырех лет. Брата отдали в школу в шесть лет, и он учился со мной в одном классе.
– Существует ли наука в современной высшей школе, и какой она должна быть, на ваш взгляд?
– В современной высшей школе нас ставят в такие условия, что наукой заниматься практически невозможно. Имею в виду не у нас внутри, а в целом. Люди занимаются наукой через очень серьезное напряжение. Мы понимаем, что всегда в любой области человеческой деятельности есть люди самоотверженные. В лагерь посади – он и там будет пытаться заняться наукой. Но ведь цель у государства не создать невыносимые условия и посмотреть, а выживет ли в них ученый. Смысл же не в этом. Если ученому не создавать условия, он уйдет в другую деятельность, а мог бы приносить пользу здесь. Вузовская наука очень серьезно зажата: с одной стороны, очень большая нагрузка на преподавателей, и требования к научной деятельности тоже есть; человек пытается разорваться и может просто перегореть. А когда человек перегорает, он вольно или невольно начинает имитировать деятельность. А это будет невольно отражаться и на преподавательской, и на научной деятельности. Очень тяжело это выдержать. Пока не вижу, чтобы государство этим озаботилось; надо возвращаться к другим нормативам, уменьшать аудиторную нагрузку на преподавателя – облегчение почувствуют не только преподаватели, но и нормальные студенты, потому что уровень общения стал бы другим, это бы пошло им на пользу для профессионального роста. Тогда и наукой заниматься больше осталось бы времени.
В любом случае, живем в тех условиях, в которых живем, и стараемся соответствовать и работать качественно и в том, и в другом направлении. Просто знаю это по многим моим друзьям-коллегам.
– Что же это все-таки – наука? Ты совершаешь открытие в области лингвистики или педагогики, или это некое структурирование?
– Есть такое смешное выражение «Наука умеет много гитик», если от него оттолкнуться, то это довольно объемный феномен. Наука – это структурированный подход к изучению мира, и не факт, что ты что-то откроешь, или даже если ты что-то откроешь, уровень твоего «открытия» может быть микроскопическим. И у многих так будет. Очень сдержанно отношусь к слову «ученый». Я привык учеными называть, скажем так, самую верхушку людей, занимающихся наукой в полном смысле слова, которые без науки вообще себе жизни не представляют. Я умею исследовать структурным, систематическим, методическим подходом.
Есть другой тип познания мира – это искусство. И наука, и искусство – это способы познания мира. Есть такая поговорка латинская: „Ars longa, vita brevis“, ее обычно у нас переводят как «Жизнь коротка, искусство вечно», и часто она используется в таком пафосном понимании о том, как велика роль искусства. И если ты занимаешься искусством (актер, музыкант…), ты априори хороший человек. А перевод не совсем верный, потому что у древних „аrs“ – это и искусство, и наука одновременно; они не делили эти два направления, каждое со своим подходом, которые помогают понять мир и свое место в этом мире. Поэтому и надо, если есть возможность, читать умные книги; смотреть умные фильмы, хорошие картины умных художников; музыку слушать умную, потому что тебе она тоже помогает постигать мир.
В общем, в чем смысл этой поговорки: наука и искусство широки, а жизнь коротка, то есть, по сути, нельзя объять необъятное; надо стараться, но мир, который мы познаем науками и искусством, настолько безграничен, что жизнь не вмещается в него. Но будем стараться.
– Есть мнение, что в педагогике и филологии, в принципе, уже никаких открытий сделать нельзя.
– Педагогика – не мой конек, а филология – это же комплекс наук, занимающихся языком, одни – как знаковой системой, другие – языкознанием, лингвистикой. Уверен, что и в изучении языка как знаковой системы есть что открыть, этим не занимаюсь. Но если говорить о другой части филологии, которой занимается литературоведение, то здесь работа будет всегда, потому что тексты создаются все дальше и дальше. Жизнь так устроена, что тенденции будут меняться. Мы видим, какие были тенденции в литературном творчестве, какие жанры возникали, видим литературу XIX, XX века; возникают тексты XXI века, их надо оценивать: что в них есть от предшественников, а что они дают нового, как создаются; поэтому, пока есть человек, а он творить и дальше будет, научная работа будет продолжаться.
– Есть люди, которые считают, что поэзия должна быть только жизнеутверждающей, а мрачную – писать не надо.
– Мы уже говорили, что искусство – это тоже способ познания мира, как и наука, а мир – он большой и разный, и хороший, и плохой, и черный, и белый. А значит, и литература, которая познает этот мир, не может быть только веселой и жизнеутверждающей. И мы, как ученые, изучая эту литературу, интерпретируя, помогаем будущему читателю ее понять.
Наш брат филолог изучает обсценную лексику? Изучает. Мы не можем изучать что-то предвзято – нравится тебе это или нет. Когда идет научный поиск, нужно абстрагироваться от этого. Когда в работах студентов вижу оценочное суждение, говорю им: «Стоп. Оценочное – потом». Допустим, мне не нравится Набоков, но нельзя не признать, что это великий мастер, поэтому, когда мы будем писать о нем работу, мы не будем говорить, нравится он тебе или нет, а будем изучать его как великого мастера.
– Некоторые вещи принято по прошествии времени романтизировать.
– Когда мы обращаемся в глубокую древность, принято часто ее романтизировать. Мы и свое-то прошлое романтизируем. И с пирамидами так же. Надписи, которые к нам пришли из Древнего Египта, – в основном о том, кто сколько кому чего должен, сколько надо выделить репы, чтобы прокормить рабов. Обыкновенная бытовуха!
Папа вспоминал: километров за 30–40 от Сусумана ему надо было бульдозером раскатать несколько бараков (тогда закрывались лагеря). Он пошел посмотреть, что там написано на стенах, а увидел одни маты. А ему казалось, что он должен был найти какие-нибудь политические спичи или что-то, что соответствует представлению лагерной романтики.
– Несмотря на серость нашего города, затяжную зиму, вы всегда полны энергии. В чем секрет?
– Думаю, от родителей. Вопрос в другом – в какую сторону идет эта энергия, в какое поведение она выплескивается. И школа, и учеба, и работа – жизнь рихтовала, надеюсь, в правильную сторону.
Если бы меня спросили, хотел бы не работать, имея такую возможность, я бы сказал «да», это же нормальное животное желание – наелся и лежишь. Но прекрасно понимаю, что как только такая возможность будет, очень много шансов, что ты начнешь деградировать. Поэтому хорошо, что пока денег нет.
Еще что заставляет работать – если ставится задача, надо ее выполнять, потому что иначе подведешь кого-то; иметь чувство ответственности.
– Трасса?
– Слава богу, я ее видел. Жалею, что мало, но так сложилась жизнь – и профессионально, и такой человеческий настрой. Знаю, что коллеги знают окрестности, трассу лучше. Я, к сожалению, не бывал на Каменном Венце.
– Мы вас сводим.
– Посмотрим. В детстве аэропорт не принимал, и нас приземлили в Гижиге, и очень любопытно было посмотреть тундру. Ну, картошку в поле опустим; в западную часть выезжал несколько раз студентом, потом преподавателем – это Балаганное, Талон; с удовольствием всегда ездил, любому молодому человеку это было полезно, весело и здорово. Картошка – это была маленькая жизнь. Переводчиком летал на Чукотку. Не так давно побывал в Усть-Омчуге, мне там понравилось. И выезжали по Тенькинской трассе, несколько дней ездили – познакомился с поселками, но и получил большую печаль: дома пятиэтажные пустые, черные глазницы окон… Становится не по себе и обидно.
Синегорье, который под Колымскую ГЭС строился городским кварталом, – ниже дома жилые, а здесь опять пятиэтажки пустые. Понимаю, что, наверное, где-то есть своя объективность в этом, но она нехорошая.
Когда по трассе ехали, очень редко нам навстречу кто-нибудь попадался.
Но траса очень красивая, очень рад, что побывал в поселках, увидел, как устроена жизнь. Но после недельной поездки по трассе в Магадан приезжаешь как в Нью-Йорк – мы еще до Палатки не доехали, а уже пошли асфальт и фонари.
– Ваши пожелания слушателям.
– Здоровья и хорошего настроения. Эти вещи взаимосвязаны: если со здоровьем нехорошо, очень тяжело быть в хорошем настроении. Если они есть, то тебе просто легче жить.
– Вопрос следующему гостю.
– Как научиться жить здоровым и с хорошим настроением?